Маня думала вначале, что воротовские ее сторонятся, но потом поняла, что и до нее тут так было заведено: прежняя хозяйка гостей не привечала и сама по гостям не ходила. И Мане, привыкшей, что у матери дома всегда народ, было до боли тоскливо и вдвойне холодно. Вон даже у Лизаветы в Лугове, с тех пор как купила телевизор, каждый вечер народ табуном, мостятся к маленькому экранику, громко ахают, обмениваясь впечатлениями. А у них с Алексеем «Рекорд» стоит — экран как окно, а сидят они около него вдвоем, мерзнут… Иногда Маня увлечется, а Алексей вдруг посередине картины или спектакля начнет зевать, а то и вовсе выключит телевизор.

— Хватит эту муть смотреть. Давай спать ложиться.

«Разве же это муть?» — думает Маня, лежа с открытыми глазами, и не может забыть, как рубил Василий Губанов в «Коммунисте» один в лесу дрова, как били его потом кулаками…

Как-то в воскресенье пришла тетка Агаша. Отряся ноги в сенях, шагнула в избу. Старуха слезла с чуть теплой лежанки.

— Здравствуй, сваха! — садясь без приглашения, сказала тетка Агаша. — На печке спасаетесь?

Пока старуха ставила самовар, тетка Агаша разглядывала избу.

— С Покрова я у вас не была. Что молодые ваши? На Маньку мою не обижаешься?

— Избави бог! — отозвалась тетка Анна.

Маня в то утро ходила в Белов на базар, носила два бидона молока, в котором плавали белые ледяные иглы. Вернулась озябшая, запорошенная холодной снежной крупой.

— Сливать, стало быть, не носите? — спросила тетка Агаша.

— Леня не велит, — не глядя на мать, ответила Маня. Тетка Агаша помолчала, потом сказала многозначительно:

— Легко, милка, ты своему Лене поддалась. Гляди, не застудись на базаре, а то придется ему и вторую жену хоронить.

После чая Маня с матерью прошли в горницу.

— Манька, — после долгого молчания заговорила тетка Агаша. — Я слышала такой разговор: Алексей твой хочет тебя с работы снимать. Правда это?