Поужинали. Шпак смачно рыгнул, вытер ладонью рот и вышел подышать свежим воздухом. Ночь была темная, душная. Облокотись плечом о косяк, Шпак вспомнил станицу, дом, хозяйство… Мысли текли, нагоняя одна другую. Ему ярко представился амбар, до отказа наполненный душистым зерном.

«Бьюсь вот у чужих порогов, а своего не вижу. Брожу бобылем, да и сдохну, видно, кобелем», — горестно думал он.

От клумбы плыл сладковатый запах вянущих роз и табака. Шпак, беззвучно ступая сапогами по каменной дорожке, осторожно обошел клумбу.

В конюшне раздалось ржание лошадей и резкий стук копыт о деревянный настил.

«Опять мой балует», — подумал Шпак и направился было к конюшне, но в эту минуту до него донеслись хруст соломы и торопливые шаги. Он поспешно вытащил из кармана наган. Так же, как когда-то подстерегал конокрадов, он прилип к стенке и замер. Из-за угла неожиданно вышла белая неясная фигура, направляясь к кухне.

Шпак пробежал вдоль стены и, не спуская расширенных зрачков с идущей впереди, остановился у дорожки. Женщина в белом приближалась быстро, и Шпак, замирая, преградил ей путь. Она заметила его, боязливо сошла с дорожки. Он, крадучись, сделал к ней несколько шагов, говоря что-то невнятное.

— Одейть оде мине

Это была она, та самая горничная, которую Шпак приметил еще во время ужина.

— Катя, — тихо, срываясь с голоса, проговорил он и подошел вплотную. — Катя… Катенька!

— Ниц, пане, я — Казимира, — и девушка кинулась прочь.

Но Шпак одним прыжком догнал ее, и рука, пахнущая табаком и конской сбруей, закрыла ей рот…