Дениска, уткнувшись в бурку, думал о расстреле Шпака, о пропавшем Дударе и о матери, что осталась далеко в станице.

В тумане замелькали люди: полк обгонял какую-то часть — сбоку дороги стояли кубанцы, только что вышедшие из боя.

— Здорово, Егор!

— Здорово.

— Братцы, а Пархвенова нету у вас?

— Какого Пархвена?

— Пархвенова.

— А! Пархвенова?.. Нету.

— Да куда тебя черт прет с конем, зенки позылазили, што ль?

— Не стой на дороге.

— Много отправилось наших-то в бессрочный?

— Наших? Нет, не очень. Вот белополяков поклали вчерась махину.

— Говорят, самого Пилсудского взяли в плен?

— За малым не прихватили.

— Ишь-ты. Убёг, значит?

Дениска вглядывался в неясные в тумане лица, ловил слова, от которых становилось теплее на сердце. Вот эти люди, которые вчера, на рассвете, может быть, лежали в густом нескошенном жите, прижатые к земле огнем, сейчас стоят у дороги, улыбаются, шутят…

— Здорово, Дениска!

Дениска перегнулся с седла, пытаясь разглядеть того, кто его окликнул.

— Кто тут?

— Да это я, Андрей, — проговорил парень, хватаясь рукой за переднюю луку.

Дениска в длинном, отяжелевшем, угрюмом парне узнал одностаничника, с которым не виделся чуть ли не с самой войны.

— Андрюша, здравствуй! Здоров?

— А с чего ж мне болеть? Здоров, — мрачновато ответил Андрей.

— Не ранен?

— Не-е-е. Не слыхал с дому ничего?

— Нет, а ты?

— Читал газетку: Врангель в Донбасс лезет.

— Ну-у-у-у?

— Вот те и «ну». Мы к полякам, он к нам. Вот тебе и круговерть! Армия у него — несть числа. Никак не одолеют: прет и прет, на Дон лезет.

Дениска слушал земляка, волнуясь: вдруг захватят врангелевцы станицу, а там его мать!..