— Колосок, Миша, слышь? Помилуй. Молю тебя, убегу, никто не узнает. Век вспоминать буду. Отпусти, Мишенька…

Он вдруг остановился, упал на колени.

— Миша! — Шпак зарыдал. Правой рукой он схватил сапог Колоска, мучительно прижался к нему лицом.

— Нет, не проси!

— Нет? — Шпак встал, обтер рукавом лицо. — Ну что ж, знал, что не помилуешь. Душа у тебя в кобуре, трудно с ней говорить. — Он умолк, осунулся, и они вновь пошли по степи.

У балки остановились.

— Сядем, — предложил Колосок, вынимая кисет, — закурим?

Дрожащими пальцами Шпак свернул папиросу. Солнце уходило за перевал… Покурили.

— И куда торопится солнце? — тихо сказал Шпак.

Колосок приподнялся, вопросительно взглянул на него.

— Ты меня… подальше бы от дороги, Миша, а то тут ездят.

— Это можно.

Свернули с дороги, прошли несколько шагов. У ног лежала зеленая балка.

— Мы пойдем во-о-о-н туда, — показал пальцем Колосок.

Шпак вздрогнул от показавшегося ему чужим голоса, взглянул туда, куда указывал Колосок, и вдруг круто обернулся. Налитый ненавистью взгляд его уперся прямо в дуло поднятого револьвера.

— Ну что ж, стреляй, сволочь!.. Обмануть думал?..

Указательный палец Колоска дрогнул, спуская курок.

Шпак, разодрав рубаху, пьяно покачнулся и раскинулся по траве.

Колосок нагнулся, осторожно закрыл ему веки. Кисть руки убитого вздрогнула и упала на землю.

* * *

Наши войска прорвали фронт белополяков еще в первых числах июля и, вот уже который день, объятые страхом за свои тылы, пилсудчики катятся к Гродно. А по тылам гуляют полки Гая, почти безостановочно продвигаясь на запад.

Белесая темень промозглого тумана закрывала все: дорогу, степь, ряды товарищей. Где-то с правого фланга, видимо, в балке, рвались снаряды. Грохот взрывов доносился глухо, не будоража сердце.