…К вечеру местечко ожило. Голодные евреи боязливо озирали красноармейцев, подходили ближе, кланялись:

— А мы вас ждали, ждали…

Бледная молодая еврейка плача рассказывала:

— Брата убили, пане, брата. Как уходили… Там, за двором.

Из флигеля на углу кривой улицы вышел командир полка в сопровождении бойца Шпака. Не останавливаясь, они перешли улицу.

— Врете, товарищ Шпак, неправда, — сурово говорил командир.

— Да как же это я вру?!. Нет, товарищ командир, я заплатил…

— Смотрите, замечу — не пощажу.

Шпак приотстал и, подойдя к Колоску, развел руками:

— Вот стерва, пожаловалась, что я у ей взял дерюжку.

— Да какая ж это дерюжка, это целый ковер.

— Ну и ковер…

Шпак любовно погладил бархатный узор ладонью, оправил седло и, улыбаясь, сказал Колоску:

— А ведь, верно, ничего, а?

— Ну, а плата-то какая?

— Плата оплаканная, сам знаешь.

— Ой, смотри, Шпак…

— Я и так смотрю! А ведь, верно, хорош? — усмехнулся Шпак, разглаживая под седлом ковер. Он подмигнул Колоску, но, встретив враждебный, неодобрительный взгляд, смолк.

— Чужое добро сломает ребро, — привычно сбалагурил Колосок и добавил: — Побереги шею, земляк, — до петли допляшешься!

…Вечером собрался дождь. С запада навалилась черная туча. Кайма ее розовела в лучах заходящего солнца.

Полк вышел из местечка. Шел он резервным, и бойцы — вольнее, беспечней сидели в седлах.

По дороге то и дело попадались брошенные неприятелем фурманки, походные кухни, от которых несло запахом борща. Туго налитые колосья ржи бились о стремена, рассыпаясь мелкими золотистыми брызгами, и крестьянское сердце Дениски мучила эта осыпающаяся, зазря погибающая рожь.

Впереди что-то случилось, по рядам побежал говорок:.

— Что там еще?

Передние передавали задним: