— Китаец приблудился.

Китаец, худой, пропыленный, в обтрепанной красноармейской форме, широко улыбался, — наконец-то выбился он к своим.

Дениска слышал спокойный, спрашивающий голос командира полка и высокий, трудно выговаривающий русские слова, голосок китайца.

— Какой дивизии? — спрашивал Терентьич.

— Двенасатой.

— А кто командиром?

— Рёва.

— Давно отстал?

— Моя третья день искал, искал.

— Ну ладно, а верхом-то ты умеешь ездить?

— Умея.

Китайца направили в обоз.

Солнце скатилось за горизонт. По степи, придавленной тяжелой тучей, сеял дождик, пятнал пыльную дорогу. Где-то справа, далеко за горизонтом, загудело — не то громыхал гром, не то били пушки.

В интервале между первой и второй сотней рысила команда разведчиков.

Дениска, покачиваясь, думал о том, как хорошо бы сейчас очутиться в родных степях, встретиться со старым пастухом — дедом Игнатом…

Пахло чебрецом, мятой, полынью, распаренной теплым вечерним дождем, прибитой пылью дороги. И казалось Дениске, стоит доехать до бугра — и увидишь Игната с кривыми ногами, в старых порыжелых сапогах. От Игната пахнет табаком-самосадом… Дениску нестерпимо потянуло закурить. Он раскрыл глаза, втянул в себя свежий степной воздух. Запах полыни и чебреца исчез, ветер наносил аромат клевера. Дениске хотелось с кем-нибудь поговорить, но ехавший рядом Шпак дремал.

Дениску взяло зло:

«Не иначе, ковры ему снятся! Ведь вот же люди — нет, чтобы дать, все норовит потянуть!»

Он перегнулся, ткнул Шпака в бок.

— Ты что?! — вскрикнул Шпак.

— А ты не спи!

— А тебе что?

— Хорошее дело! Ты будешь спать, а я молчать должен? Покажи ковер.

— Нету.

— А где же он?

— Отдал обратно.

На ресницах Шпака висели прозрачные капли: не то глаза намокли от дождя, не то Шпак плакал от жадности и жалости к самому себе.