После этих слов в кабинете повисает тяжелое молчание. Мне вдруг становится зябко. В кабинете так тихо, что я слышу, как жужжит кондиционер на стене, и у меня в голове крутится мысль: «Матерь Божья, я поубиваю этих недоносков, которые устанавливали кондиционер». Ведь я же специально говорил им, что в кабинете должно быть тихо. Не спокойно, а именно тихо. Как в склепе. А эта штука на стене жужжит, словно я сижу в самолете на высоте десяти тысяч метров. Как же я могу здесь сосредоточиться? И в таких условиях я должен работать? Я даже собственных мыслей расслышать не могу.

Пол стоит, и пот бисеринками выступает у него на лбу. Грудь все еще тяжело поднимается оттого, что мы прошлись по коридору десять минут назад. А может быть, он настолько привык сидеть, что ему и стоять тяжело? Он даже не смотрит в мою сторону, а с большим интересом рассматривает ковер, хотя, истины ради, надо признать, что этот ковер заслуживает внимания. Он исключительно мягкий, выткан вручную тибетскими мастерами, живущими в изгнании в Непале, по узору, который я придумал сам.

Затем я прихожу в себя и говорю:

— Боже, какие же вы идиоты. Если бы вы знали, до чего вы мне осточертели! Вы что, решили устроить мне розыгрыш? Ну, так где же телекамеры? Где сигары с шампанским? Катитесь-ка вы отсюда! Убить вас мало. Я не шучу. Я позвоню Ларри Эллисону, и мы с ним мигом решим все проблемы, а вы лучше побеспокойтесь о своих задницах!

Но они по-прежнему не трогаются с места и смотрят на меня жалобными глазами. Такой взгляд бывает у людей, когда им приходится усыплять свою собаку или навещать в больнице безнадежного больного. Они не хотят идти в эту больницу, смотреть на всю эту ужасную аппаратуру и нюхать застоявшиеся больничные запахи, поэтому им приходится, сжав зубы, стоять у кровати, мило улыбаться и обмениваться ничего не значащими фразами, а потом, выполнив свой долг, они чуть ли не бегом выбегают из больницы, чтобы снова вдохнуть свежего воздуха и ощутить свет солнца на лице. При этом они думают: «Боже, неужели и мне такое суждено?»