Кто-то поставил посреди деревни стол, покрытый скатертью с красными и голубыми петушками. На стол водрузили большую бадью с холодной ключевой водой.

С одного конца деревни несли мужики «чудотворную» икону в сопровождении попа и дьячка, а с другого трое тащили полуживого медведя на жерди. Все собаки, маленькие и большие, кинулись встречать медведя и подняли такой неистовый лай, что торжественной обстановки в деревне как не бывало. Народ бросился на собачий лай, еще более усилившийся.

– Медведя несут!

– Медведя… – послышались возгласы.

– Ого, да еще живой, рявкает!

– Несите его на траву к рябинам, пусть отдышится!

Церковный причт был наготове к молебну, а любопытный народ деревенский, окружив медведя, допытывался у мужиков, где и как они его изловили. Собаки разбежались по сторонам, приумолкли и сидели неподалеку одна от другой.

Подошел поп и спросил мужиков:

– Тут что за ярмарка?

Тогда один из них рассказал:

– Не буду перед попом греха таить, что правда, то правда. Мы с побратимком захотели на Успеньев день самогонки сварить, чтобы самим себя потешить и людей угостить. Выбрали в лесу укромное местечко да вчера заварили самогонную завару, закупорили, как подобает. Ну, думаем, будет завара у нас ходить – бродить, как проспиртованная. А мы с побратимком знали, что медведи до барды сами не свои, а потому на всякий случай около нашей посудины клепец

Андрюша, оставив мужиков в деревне, пошел домой. Обидно ему было, что этот медвежонок-подросток не попал под его заряд.

Вечерело. Августовское солнце перед закатом ослепительно рассыпало свои лучи по золотисто-желтому жнитву. Поперек полос, узких и длинных, ложились тени от суслонов. Где-то вдалеке тоскливо перекликались бездомные кукушки, да изредка, под задор молодому охотнику, в поднебесной выси пролетали стада гусей. Извилистая тропа пустошами, лугами и запольем все ближе и ближе вела Андрюшу к дому.