– Дело не в гордости, сынок; сатана гордился, да и с неба свалился.

– По-твоему, как, итти или нет? – переспросил Андрюшка.

– Наймись. Не полюбится, уйдешь.

– В поденщику или помесячно?

– Как хочешь. Рядись – не торопись, на прибавку не надейся.

Андрюша перешел на житье к Балаганцеву.

Работы у того хватало: и косить, и грести, и стога метать. Едва с сенокосом управились наступила уборка урожая. Полосы у Балаганцева широкие. Жали их наемные бабы, жали «помочами» и вручную, серпами, работали дружно и много, бесплатно – за одни харчи. К концу дня на стол подавался самогон, но пить полагалось не допьяна, а только для веселья, умеренно.

Дружно жил Васька со своей женой, скопидомной и желчной кулачкой, однако находил время попутаться с дородными вдовушками; скандалов с женой избегал умело и ловко. Так же изворотливо Балаганцев принимал у себя на дому посетителей – кого с парадного, кого с чёрного хода. И вовсе не потому, что в исполкоме нехватало ему времени; в исполком он являлся позже всех и уходил с работы первым. Подумывал Васька и о том, как бы в уезд «выдвиженцем» пробраться, а там бы пролезть в партию, и открылась бы широкая дорога.

Но побаивался Балаганцев, как бы кто не пронюхал да не донес куда следует о его службе в офицерском чине у белых. Если перебраться в уезд, пожалуй, там начнут наводить справки, чего доброго, узнают «лишнее», и карьера испортится. А пока он орудует у себя на селе, пока его работой в уезде интересуются лишь по отчетам; а то, что с чёрного хода к нему посетители приносят взятки, об этом в уезде не знают.

Взяточничество стал за ним примечать работник Андрюша Коробицын, и каждый раз он кипел ненавистью к своему хозяйчику. Но куда пойдешь, кому скажешь? В газету написать – грамотности маловато, да и не только в грамотности дело. Балаганцев в дружбе с почтальоншей. Чорт их знает, напишешь письмо, а оно вместо редакции попадет хозяину.