За чаем разговор незаметно зашел о Балаганцеве.
– Что и говорить, башковитый мужик, ученый, не наше горе. И свое хозяйство богато поставил и волостью управляет что-те прежний старшина. А то, что побили его плахой, товарищ, так это правильно и сделали, зря не тронули бы. Две недельки в постели вылежал, вот как грохнули!..
– На кого же думают? – поинтересовался Кузнецов.
– Так отлупили, что и подумать не на кого. Били пьяного, а кто – никому неведомо.
– Может, кулаки?
– Ой, что ты, богачи, они Балаганцеву честь-почтенье. И когда он больной лежал, так побогаче которые, на дом подарки носили и печёным и вареным.
– А все-таки, как ты, дядя Алеша, думаешь, на какой же почве его избили? За что и перед кем он провинился, чтобы так его бить?
– А всяко бывает, – предположительно сказал сапожник, дуя на блюдце с чаем. Вообще-то народ у нас смирёный, не драчливый, а по пьяной лавочке чего не бывает?
– Так, так, и ты ему дарил что-либо?
– Мне не чем его дарить, да и не за что. Греха не скрою, сапоги однажды шивал ему дарма.
– Так, так, значит, Балаганцев огребает с односельчан за услуги?
– Что и говорить, должность у него хорошая, как не брать, коли дают. Да чего ты ко мне привязался? Мне-то до него какое дело! – спохватившись, что разговор зашёл слишком далеко, грубо отрезал Шадрина, – ничегошеньки я про него не знаю, да и знать не хочу. А уж если кто и знает больше всех, так это Андрюшка Коробицын. Раньше он у меня в ученьи был, а теперь Балаганцеву батрачит… Ну-ка, Авдотья, ты чего уши-то развесила, видишь, у человека чай остыл!
– Спасибо, я больше не хочу. Сколько за ремонт?
– Ну, наплевать-то больно, какой тут ремонт – пустяки. Ничего не надо.
– Зачем так, дядя Алёша, получи что полагается, – обиделся Кузнецов.
– Ну ладно, заплати сколько не жаль…
Вечером Кузнецов решил встретить Андрюшу Коробицына и поговорить с ним. Тот вернулся с работы, взял на кухне большой кусок ржаного хлеба, посолил и, на ходу закусывая, куда то сбежал, точно сквозь землю провалился. Напрасно Кузнецов спрашивал у встречных, где можно найти Коробицына – никто ему ничего не мог сказать. Лишь одна женщина, пристально поглядев на незнакомца, сказала: