Оно славится на весь мир тем, что у нас есть немалое количество сплетников и клеветников с длинными языками. Скажу больше: если у нас человек попадет на их язык, он может попрощаться с жизнью!.. Вот вы меня спросили: имею ли я подозрение на этого доктора? Нет, никакого подозрения я на него не имел. Но после всех этих сплетен я тем не менее стал приглядываться и прислушиваться. Я стал ловить его слова, когда он о чем-нибудь с ней беседовал. Нет, я ничего такого не высмотрел и ничего особенного не уловил из их разговоров. И только единственно, что я заметил; она становится совершенно другим человеком, когда он приходит. У нее делается другое лицо и другие глаза. В глазах у нее вдруг какой-то блеск вспыхивает. И в лице у нее появляется какая-то иная мина, чем при мне. Да, я спросил ее однажды: «Скажи, душенька моя, почему ты вдруг становишься совсем другим человеком, когда он приходит с визитом?» Нет, вы никогда не догадаетесь, что она мне на это ответила. Она ничего не ответила. Она только лишь рассмеялась уничтожающим смехом. Потом бросилась на кровать с рыданиями и потеряла сознание. Тут, конечно, прибежала теща в своей турецкой шали. Стала приводить ее в чувство. А тесть велел запрячь фаэтон и послал за новым доктором меня самого. И когда я привез доктора, то ей вдруг стало легче. Глаза у нее снова засверкали, как брильянты на солнце. И на щеках у нее выступили розочки… Да, но вы представьте мое положение! Я же к нему должен был на дом ехать и его везти фаэтоном к себе. А мне, может быть, легче в ад войти, чем в его квартиру, где там его папаша-портной. И при этом мне надо обоим улыбаться. И те мне при этом улыбаются. А сам доктор со мной сладкий, как сахар. И мягкий, как пластырь, приложенный к болячке. Его доброта ко мне, я бы сказал, беспредельна. Когда я тут как-то заболел модной болезнью – инфлюэнцией, так он так старался меня вылечить, что мне даже стало это как-то не по нутру. И удивительное дело – чем он внимательней ко мне, тем больше я его ненавижу.