Ливень сменился моросью, и в воздухе разлился желтый сернистый свет. Мэллон чувствовал, как согреваются ноги в мокрых носках. Водитель время от времени поглядывал на него в зеркальце. Кадаре. На слух фамилия не итальянская. Когда-то Мэллон прочел книгу албанского писателя Кадаре; может, и таксист албанец. Это вполне допустимо — так же, как допустимо, что таксист не ошибся, назвав карманника цыганом. Лишнее подтверждение тому — слова синьоры: «этот народ», да и собственное его смутное и даже слегка опасливое ощущение таинственной чуждости, которая и нервировала его, и в то же время интриговала. Но как шофер и синьора поняли, что этот человек цыган? Словно у него была скрипка в руках и кольцо в ухе. Цыганок Мэллон узнавал по платкам и длинным ярким юбкам, по особой решительной походке, но мужчин отличить не мог. На его взгляд, карманник мог быть и португальцем, и индийцем, и даже неаполитанцем — там много таких мелких и смуглых. А синьора и таксист распознали его мигом — в них заговорил старосветский инстинкт, тревога в крови — тревога, привезенная предками Мэллона из Ирландии, Польши и России, но в нем почти уже заглохшая.

Вообще он считал себя свободным от всяких деревенских суеверий — соль через плечо, чеснок на оконной раме, страх перед черными птицами, боязнь сглаза, — но иногда спрашивал себя: а что если, пройдя через американский фильтр, кровь его не очистилась, а стала водянистой и какая-то важная, действенная составляющая характера, личности, упрятанная в эти древние инстинкты, выветрилась вместе с ними?

Мокрый кожаный пиджак воришки попахивал мочой. Мэллон опустил стекло на несколько сантиметров, и в лицо ему хлынул свежий воздух. Он закрыл глаза и наслаждался ветром. Когда открыл их, увидел, что шофер наблюдает за ним в зеркальце.

Вы из Албании? —  спросил Мэллон.

Шофер постучал пальцем по счетчику. Набило уже восемнадцать евро, а до Виа Тибуртина они еще не добрались. Только наличными, мистер американец. Без ваших волшебных американских карточек.