Присел малец на завалинку, рот раскрыл, смотрит как зачарованный. Перестал Миша Заусан нитку тянуть, взял сапог, забивает в подошву гвозди березовые, из чурочки колотые, да поет:

Эх, Семеновна,

с горы катилася,

юбка в клеточку

заворотилася!

Тут давай подходить к Мише Заусану деревенские старики: Илья-кузнец да Меркуха-конюх, Миша Палка да Ларион-уставщик, да Корней Большой, самый столетний-престолетний дед в Сухайке. Пришли - расселись. Давай загибать про конскую масть да нонешнюю власть, про четверть вина да зачем мужику жена. Загнут в Сухайке - в Шилке распрямить не могут, а в Чите примутся, только поломают. Пустят завиральню - в Сретенске паром всколыхнется, трос лопнет.

Чего-чего только не наслушался наш поэт от народных сказителей, от природных златоустов и памятчиков. Выбрался из деревни, зашел в Шилке на вокзал, а там сидят на лавках не то лекторы ученые, не то урки заключенные: языки вытянули и за карманы привязали. Еще в тридцать седьмом году, при культе личности, привязали им, чтоб лишнего не болтали. С той поры мужики молчат, только руками маячат: мол, люди добрые, развяжите.

Развязал поэт языки этим молчунам - десять дней и ночей рассказывали они оч-чень разные истории.

Так и пошло: куда ни поедет Вишняков, везде встретится ему смехотворец да шутник, балясник да зубоскал, да свистун, да ошаульник добрый. В охотничьих зимовьях на Чикое и Газимуре, по Нерче и Онону, Хилку и Ингоде стал собирать поэт блестки словесные, болтомохи интересные.

Собрал - стал печатать в газетах. Народ читает - на ус мотает.

Слава о забайкальских болтомохах пошла по всей Сибири, а после того как один кооператор продал по несколько тысяч за штуку да другой перепродал в Париж - по всему миру разнеслась. Вот американский президент на днях звонит через спутник японскому императору-микадо.

- Дорогой, - говорит, - Микадо Микадович, ну хоть убей меня, не могу выступать в сенате, пока ради настроения не прочитаю новую забайкальскую болтомоху.