Брата он убил под Царицыном, взял коня с седлом и оружие. В письме мне писал: "Теперь, батька, квиты за ваши дела". И его тоже убили позже, где - не упомню..." Так хитро повернул старик наш разговор, что мне смешно стало, а совсем приготовился с ним поспорить. Говорю: "Что же вы, дед, признаете теперь советскую власть?" - "А чего же ее не признавать? Власть наша, своя. Вот на выборах в исполком послал зятя". - "Кто же он - коммунист?" "Да как тебе сказать, - с уклоном. Однолошадный, словом. Бойкий казак". "Так зачем же, - говорю, - вы такое кошмарное дело сделали на хуторе Пономареве?" - "Агитаторы были не те".

Вот поди, и поспорь с ним. Все-таки угощаться я у него не остался. Личная вражда, конечно, забыта. А нехорошо. Шрам-то, он - вот он, ноет в ненастье. (Он быстро провел ладонью по обритому черепу). Так... Из станицы заехал я на хутор. Но могилы не нашел, - перепахана... Травой заросла... А хотел я рассказать деду, как мы заплатили за "не тех агитаторов"...

От Одессы до Волги прошли огнем. Великие были походы. А кто их опишет? Свидетелей мало осталось. Вон - Афанасий Иванович... Он нас водил. Так он молчит... Знаете, какой силы был человек? Конь под ним стонал в бою. Бывало, белые за сто верст услышат, что Афанасий Иванович идет, и начинают кашлять. В Железной дивизии у него были исключительно добровольцы - партизаны - донцы, кубанцы, терцы, и из Украины, и из Великой России, киргизы, черемисы, военнопленные мадьяры, немцы.

Мирных грабить не позволял. "Победил в поле - все твое, а мирным ты брат..." Бывало, войдем в город, и, конечно, через день, через два - бегут бабенки в штаб дивизии, воют, стервы, больше, чем нужно: у одной поросенка стянули, к другой под подол неаккуратно забрались, третья, дура, полотно на плетне повесила - сперли, конечно, на подвертки. Значит - жалобы мирного населения. Наутро трубачи играют сбор. Выстраивается дивизия. Выезжает перед фронт Афанасий Иванович: на нем всегда коричневая черкеска, шашка в серебре, шапочка-кубанка...