– А, что мне говорить? Человек должен говорить, когда молчать невмоготу.

Она сердито дернула плечом.

– Ты, конечно, поедешь туда?

– Конечно.

Потом вспомнила о своем долге сопереживать мне и, преодолев раздражение, вызванное крушением всех субботних планов, спросила.

– Чем я тебе могу быть полезна?

– Налей, пожалуйста, кофе…

Горячей воды в душе не было – обычная хамская привычка жэка выключать летом воду без всякого предупреждения, а может быть, зря я злоблюсь на них, может, и висело в подъезде объявление. Когда я возвращаюсь с работы, мне уже не до жэковских известий. И холодный душ не взбодрил, лениво и зябко поливал он меня, как когда – то, очень давно, поливал меня дождь у школьного подъезда, где отловил меня за шиворот новый историк Коростылев Николай Иваныч, которого, впрочем, ребята уже успели прозвать Кольянычем, устрашающего вида мужчина с ярко-синим глазным протезом и пустым рукавом пиджака, аккуратно загнутым у локтя и пришпиленным под мышкой желтой английской булавкой.

– Ну-ка, боец, поведай, чего ты тут делаешь? что привело?

– Ничего, – ответил я искренне, потому, что по сей день не понимаю, что привело меня после целого дня затравленного блуждания по городу к дверям опустевшей школы – может быть, потому, что больше деваться некуда было.

– Это я вижу, – засмеялся Кольяныч своим булькающим смехом. – Меня интересует, почему ты стоишь мокрый около школы, а не сидишь сухой в своем дому.

– Не могу. У меня деньги на пальто украли. Мать убьет.

– Ну уж, прям-таки убьет, – обескураженно заметил Кольяныч. – Отец заступится.

– У меня нет отца, у меня – отчим.

– А отчим не заступится?

– Если выпимши – заступится, а если трезвый – вряд ли…

– Кошмарную ты мне нарисовал картину. Много денег ляпнули?

– Триста семьдесят рублей. Вся материна получка…

Ах, какие это были огромные деньги – триста семьдесят старых рублей!