И он сказал «Глюп». В тот же миг поэт стал свободно писать по-французски. Но ни один издатель во Франции не захотел его публиковать, и он остался неизвестен.

Сатана вернулся.

— Выходит, от французского толку не было, monvieux?

— Фу, — говорит поэт, — чего ждать от народа, который имел колонии, что эти люди понимают в поэзии? Научи меня итальянскому, ведь даже Папа видит сны по-итальянски.

— Еще четверть твоей души, — говорит Сатана и пробивает чек на портативном кассовом аппарате.

«Глюп» — и вот уже поэт строчит terzarima

— Что, и итальянский не сгодился? — восклицает Сатана. — Mamma mia

То же самое было с суахили и армянским: «Глюп» — провал, «Глюп» — провал, и теперь, выбивая по четвертушке за раз, Сатана завладел душой поэта целиком и забрал его с собой в Царство огня.

— Полагаю, ты намерен меня сжечь, — с горечью говорит поэт.

— Нет-нет, — отвечает Сатана, — со столь нежными созданиями, как поэты, мы так не поступаем. Ну! Ты все принес? Я тебя предупреждал: собирайся внимательно. Чтобы ни листочка не осталось.

— Я принес весь архив, — говорит поэт, и действительно, у него за спиной висел на лямках огромный короб из черного железа.

— Вываливай все в огонь, — приказывает Сатана.

— Мои стихи? Все мои стихи? Труд всей жизни? — в ужасе восклицает поэт.

— Ну да, делай, что велено.

И поэт подчиняется, потому что, как ни крути, он в аду и принадлежит теперь Сатане.

— Молодец, — говорит Сатана, — а теперь пошли со мной, я провожу тебя в твою комнату.

Комната отличная, в отличном месте, в ней не холодно и не жарко — как раз на нужном расстоянии от Огня. Стол — просто загляденье, столешница обтянута красной кожей, чудесное крутящееся кресло с алым сиденьем, на полу алый персидский ковер, рядом красный холодильник, забитый сыром, пудингами, соленьями, на красном столике уже дымится стакан красноватого чая. Одно окно без занавески.