Эдельштейн, предавшийся гневным размышлениям, не уловил, чем кончился рассказ. Но конец был жестокий, и Сатана опять захватил власть: он убил надежду одним из типичных островерских афоризмов, тугим, набрякшим, как фаллос, и все равно бесплодным. Кругом волнами взмывал наводящий ужас хохот, он несся на Эдельштейна, намереваясь разбить его в щепки. Хохот в честь Островера. Шуточки, шуточки — им всем нужны только шуточки!

— Баумцвейг, — сказал он и, наклонившись к нему, прижался к воротнику Полы (ниже которого располагались ее пухлые груди), — он это назло делает, видишь?

Но Баумцвейг отдался хохоту. Как только рот не разорвал.

— Сукин сын! — воскликнул он.

— Сукин сын, — задумчиво повторил Эдельштейн.

— Он подразумевал тебя, — сказал Баумцвейг.

— Меня?

— Это аллегория. Смотри, как все сходится…

— Если уж пишешь письма, то хоть не посылай их, — рассудительно сказала Пола. — Ему сообщили, что ты ищешь переводчика.

— Муза ему ни к чему, ему нужна мишень. Разумеется, ему сообщили, — сказал Баумцвейг. — Эта ведьма сама и рассказала.

— Почему я? — сказал Эдельштейн. — Это мог быть и ты.

— Я не завистливый, — возразил Баумцвейг. — А у него есть то, чего хочешь ты. — И махнул рукой на зал — выглядел он неприметно, как птичка-невеличка.

— Вы оба этого хотите, — сказала Пола.

И тут началось то, чего хотели оба — почитание.

В. Мистер Островер, как бы вы определили символический смысл этого рассказа?

О. Символический смысл таков — что тебе нужно, то и заслужишь. Если тебе не нужно, чтобы тебя стукнули по голове, этого и не будет.