В. Сэр, на занятиях по английскому я получил задание написать работу по вашим рассказам. Не могли бы вы сказать, верите ли вы в ад?

О. С тех пор, как разбогател, нет.

В. А как же Б-г? Вы верите в Б-га?

О. Ровно так же, как я верю в воспаление легких. Если оно у вас есть, то есть. Если нет, то нет.

В. Ваша жена действительно графиня? Некоторые утверждают, что на самом деле она обычная еврейка.

О. В религии она трансвестит, и на самом деле она граф.

В. Существует ли на самом деле цврдлский язык?

О. Вы на нем сейчас говорите. Это язык дураков.

В. Что бы с вами было, если бы вас не перевели на английский?

О. Тогда меня читали бы пигмеи и эскимосы. Сейчас быть Островером — значит быть проектом мирового значения.

В. Тогда почему вы не пишете о таких вещах мирового значения, как, например, войны?

О. Потому что боюсь громких звуков.

В. Что вы думаете о будущем идиша?

О. Что вы думаете о будущем добермана-пинчера?

В. Говорят, другие идишисты вам завидуют.

О. Нет, это я им завидую. Я люблю тихую жизнь.

В. Вы держите субботу?

О. Разумеется. Вы разве не заметили, что она исчезла? Это я ее у себя держу.

В. А правила питания? Их вы придерживаетесь?

О. Я должен это делать — из-за нравов нашего мира. Я был безутешен, узнав, что устрица, попав в мой желудок, становится антисемитом. А порция креветок однажды устроила в моих кишках погром.

Шуточки, шуточки! Так продолжалось еще с час. Примета славы, «Час вопросов»: человек может до бесконечности стоять и бросаться поверхностными софизмами, и все будут им восхищаться. Эдельштейн сложил пронзительно взвизгнувший стул и проскользнул по проходу к дверям, в вестибюль. На скамейке полудремал лексикограф. Обычно он его избегал — лексикограф был человек с прошлым, а всякое прошлое нагоняет скуку, но, увидев, что Воровский приоткрыл морщинистые веки, подошел к нему.