— Что новенького, Хаим?

— Ничего. Печень замучила. А у тебя?

— Жизнь замучила. Я видел тебя в зале.

— Я ушел. Ненавижу молодежь.

— Сам-то молод не был?

— Я был другой. Никогда не смеялся. Ты только представь, я в двенадцать лет уже освоил дифференциальное исчисление. Практически заново разработал его принципы. Ты, Гершеле, Витгенштейна

Эдельштейн решил его отвлечь.

— Это он твой перевод читал?

— Похож на мой?

— Я так решил.

— Мой и не мой. Мой, улучшенный. Если спросишь ту уродину, она скажет, что ее, улучшенный. Кто на самом деле переводчик Островера? Скажи, Гершеле, может, ты? Этого никто не знает. Как говорится, многими руками, и все они обожглись в котле у Островера. Я бы с удовольствием навалил на твоего друга Островера хорошую кучу дерьма.

— Моего друга? Он мне не друг.

— А чего же ты кровные денежки платил, чтобы на него посмотреть? Или, может, ты на него еще где можешь бесплатно посмотреть?

— То же самое могу сказать и про тебя.

— Я молодежь привел.

Разговор с безумцем: Воровский провоцировал подозревать его в нормальности — в этом и было его мешугас.

— Молодежь? — спросил он.

— Племянницу. Двадцать три года, дочь моей сестры Иды. Она свободно читает на идише, — с гордостью сообщил он. — И пишет.

— На идише?

— На идише? — выплюнул он. — Гершеле, ты что, спятил, кто сейчас пишет на идише? Ей двадцать три, и что, она будет писать на идише? Она американская девушка, а не беженка какая. Она без ума от литературы, вот и все, она — как все, кто сюда пришел, для нее литература — это Островер. Я ее привел, потому что она хочет с ним познакомиться.

— Познакомь ее со мной, — вкрадчиво сказал Эдельштейн.