Когда эта последняя часть докручивалась по второму разу со всеми ее выплесками и выкриками о Радости, Радости, Радости, две моих маленьких киски уже не играли во взрослых опытных дaм. Они вроде как малопомалу отшухивaлисс, начиная пони мaтт, что с ними маленькими, с ними бедненькими только что проделали. Начали проситься домой и говорить, что я зверь и тому подобное. Вид у них был такой, будто Они побывали в настоящем сражении, которое, вообще-то, и в самом деле имело место; они сидели надутые, все в синяках. Что ж, в школу ходить не хотят, но ведь учиться-то надо? Ох я и поучил их! Надевая платьица, они уже вовсю плакали - ыа-ыа-ыа, - пытались тыкать в меня своими крошечными кулачками, тогда как я лежал на кровати перепачканный, голый и выжатый как лимон. Основной кри+ш издавала Сонеточка: "Зверь! Отвратительное животное! Грязная гадина! " Я велел им собрать шмотjо и валить подобру-поздорову, что они и сделали, бормоча, что напустят на меня ментов и всякий прочий кaл в том же духе. Не успели они спуститься по лестнице, как я уже крепко спал, прямо под звуки сталкивающихся и переплетающихся призывов к Радости, Радости, Радости...
Проснулся я, однако, несколько поздновато (на моих часах было около полвосьмого), что, с моей стороны, было, как оказалось, не слишком умно. Дело в том, что в этом сволоfшном мире все идет в счет. Надо учитывать, что всегда одно цепляеця и тянет за собой другое. Так-так-так-так. Проигрыватель уже не пел ни о Радости, ни о том, чтобы обнялись миллены, а это значило, что какой-то вeто нажал на "выкл. ", и скорее всего то был па или ма - родители уже вернулись с работы, судя по доносящемуся из столовой позвяки-ванию посуды и причмокиванию, с которым они тянули горячий чай из чашек: усталый обед двух трудиaс^шихсиa после рабочего дня у одного на фабрике, у другой в магазине.