- Вижу замечательный лоб, - сказал я.

- Это называется "гляжу в книгу - вижу фигу", - засмеялась Елена Владимировна. - Глядите внимательно - у меня во лбу горит звезда.

Мы посмотрели друг на друга, и во мне что-то дрогнуло.

- Ну, идите, Павел Александрович, темнеет быстро.

Она ушла, резко хлопнула расхлябанная дверь гостиницы. Я, тяжело спускаясь в горнолыжных ботинках по ступеням, пошел вниз, с ужасом чувствуя что Елена Владимировна Костецкая мне начинает нравиться. Примораживающийся снег визжал под негнущимися подошвами ботинок. Я вышел на выкатную гору, стал подниматься по "трубе", держась ее правой стороны. Конусные палки со звоном втыкались в мерзлые бугры. Странно, но я был смущен разговором. Только теперь я понял, какой напряженный нерв в нем был. Нет, нет! Я даже замотал головой и был наверняка смешон для стороннего наблюдателя. Не может быть все так быстро. Быстро полюбил, быстро жил, быстро расстался, быстро забыл, быстро снова полюбил. Чепуха. Клин выбивается клином только при рубке дров. Эта мысль отчасти успокоила меня. Я пошел веселее. Однако слабая травинка, неожиданно выросшая посреди моего вырубленного и пустынного навек, как я полагал, сада, не давала мне покоя.

...Когда я поднялся к кафе, на блеклом небе уже зажглись первые звезды. Мертвенно-синие снега висели на вершинах гор. Лишь над розовеющими головами Эльбруса парила пронзительно-оранжевая линза облачка, похожего на летающую тарелку. Серый сидел на лавочке, курил, ждал меня. Ему, конечно, и в голову не могло прийти, что я мог не подняться.

- Рад тебя видеть без петли на шее! - сказал он и взял у меня лыжи.

- Посидим, - сказал я.

- Да, не тот ты, не тот, - сказал Серый, глядя, как я утираю пот с лица.

- А кто тот? - спросил я. Серый ухмыльнулся. Присел рядом.

Под его сутулой гигантской фигурой лавочка слабо скрипнула.

- Как дела! - спросил он.

- Нормально.