- Такие вязкие пеклеванные булочки, да?

- Да-да, - улыбнулся Он, - ну и булочки...

Ноги у меня ходили ходуном. Нет, я не могу сейчас. Нет, нет... Пусть Он все съест. Ведь мне приятно смотреть, как Он ест. Он насытится, и я заплачу.

- Сало "лярд" и яичный порошок, а? - с легкостью усмехаясь, спросил я.

- Второй фронт? - в тон мне улыбнулся Он.

- Но больше всего мы любили тогда полсолнечный жмых.

- Это было лакомство, - засмеялся Он.

Обед продолжался в блистательном порхании улыбок.

Французы делают так: наливают коньяк, плюют в него и выплескивают таким вот типам в физиономию. Разным там коллаборационистам.

- Выпьем? - сказал я.

- Ваше здоровье, - ответил Он.

Подали шашлык.

Прожевывая сочное, хорошо прожаренное мясо, я сказал:

- Конечно, это не "Арагви", но...

- Совсем неплохо, - подхватил Он, кивая головой и словно прислушиваясь к ходу своих внутренних соков, - Соус, конечно, не "ткемали", но...

Тут меня охватила такая неслыханная злоба, что... Ах ты гурман! Ты гурман. Ты знаешь толк в еде и в винах, наверное и в женщинах, должно быть... А ручку мою ты попрежнему носишь в кармане?

Я взял себя в руки и продолжал застольную беседу в заданном ритме и в нужном тоне.

- Удивительное дело, - сказал я, - как усложнилось с ходом истории понятие "еда", сколько вокруг этого понятия споров, сколько нюансов...

- Да, да, - подхватил Он с готовностью, - а ведь понятие самое простое.

- Верно. Проще простого - еда. Е-да. Самое простое и самое важное для человека.

- Ну, это вы немножко преувеличиваете, - улыбнулся Он.

- Нет, действительно. Еда и женщины - самое важное, - продолжал я свою наивную мистификацию.

- Для меня есть и более важные вещи, - серьезно

сказал Он.

- Что же?

- Мое дело, например.

- Ну, все это уже позднейшие напластования.