На влажной земле, где тень была наиболее густой, отчетливо проступали отпечатки ног (некоторые были оставлены босыми ногами, другие – ботинками), однако я шел по ним не больше одного ярда, не будучи уверенным, что это не наши собственные следы с прошлой ночи. Я заглянул в каждую хижину, но не нашел в их наружности ничего подозрительного. Конечно, я не вскарабкался ни на один из полудюжины чердаков, поскольку лестниц не было, и поблизости – ни намека на приставную лестницу. Однако открытые люки, которые на них вели, были так густо затянуты паутиной и грязью, что казалось невероятным, чтобы за все эти годы кто-нибудь сквозь них пролез. Не обнаружив признаков обитания, будь то человеческого, или потустороннего, я, наконец, повернул к дому, философски пожав плечами и подумав, что ночные причуды Моисея-Кошачьего-Глаза – не моего ума дело.

В последующие несколько дней, находясь в передней части дома, мы слышали лишь слабые отголоски волнения, хотя я считаю, что главной темой разговоров между неграми, и не только в «Четырех Прудах», но и на соседних плантациях, был призрак, как прошлый, так и нынешний. Эти первые дни я провел в знакомстве с моим новым окружением. На ферме преимущественно занимались выращиванием лошадей, и полковник держал хорошо укомплектованную конюшню. В мое распоряжение была предоставлена верховая лошадь, и в сопровождении Рэднора я исследовал большую часть долины.

Мы наведывались в несколько домов по соседству, но чаще всего останавливались в одном конкретном доме, и причину я понял довольно быстро. «Мэзерс Холл», увитое плющом, беспорядочно нагроможденное строение из красного кирпича с белым орнаментом, частично в колониальном, частично в староанглийском духе, было расположено примерно в миле от «Четырех Прудов».