Здесь и блеск словесной игры, вполне в духе Льюиса Кэрролла с его Алисой в Зазеркалье ("Жрецы так слишком много жрали, что назвали жрецами их"). Здесь и перепевы Пастернака, например, "Стило (то есть свеча) блестело на столе. Стило блестело" или "Камера (то есть Кавказ) была вся как на ладони и вся как смятая постель". И колоритная обрисовка персонажей. Запоминается, скажем, у тюремщика "обточенный череп с жалкими остатками волос на затылке напоминал старинный бильярдный шар с многочисленными вмятинами от ударов кия безжалостной судьбы".

В Алкмеоне, главном действующем лице двух последних повестей книги, соединились в одно целое мифологический герой-матереубийца и некий писатель, свыкшийся с положением "литературного изгоя, аутсайдера", который со временем стал сам "сыпать аттическую соль на бесчисленные раны своих гонителей".

В зеркальной тюрьме, куда он попадает, он доводит свое самобытно-словесное мастерство до виртуозности, вырабатывает свои иронические творческие принципы: "В современном романе главное не правила и форма, к тому же полувоенные, а - подлинная страсть".

Так что же, от Чехова - к постмодерну? Вполне в духе времени. Но все же, не выхолащивая Чехова в себе. Виктору Широкову на примере данной книги это вполне удается.

Заключительная повесть книги "Мраморные сны, или Очищение Алкмеона" продолжение предыдущей. Его герою снятся "мраморные" сны. И здесь древние архетипы переплетаются с современными. Словно бы обрастает плотью и наполняется кровью вынесенное в эпиграф изречение: "Миф будет развиваться как бы по спирали, пока не истощится интеллектуальный импульс, породивший этот миф".

Не то герою, не то автору. Ставшему "рабом Аполлона, его добровольным писарем, живой самопиской", приснилось, что он - сын речной нимфы Каллирои и безумного Алкмеона-матереубийцы.

И, стало быть, постмодернистская ткань повествования сплетается из древнего мифа, ожившего вновь. И выстраивается в увлекательный сюжет, наполненный дыханием гомеровского эпоса и всечеловеческих страстей.