Тот был узкоплеч. Лицо обросло длинными редкими волосами. Без шапки. В рваном австрийском солдатском мундире. В изодранных, обмотанных тряпьем сапогах. Коптилка неверно освещала его лицо с тенями глубоких морщин, с выпирающими калмыцкими скулами, не вязавшимися с мундиром австрийца. Отсвет огонька коптилки дрожал в его узких, косо прорезанных глазах. Казалось, это лихорадочно горят они сами. Он промок. С одежды стекали струйки воды. Но потрескавшиеся, запекшиеся губы были сухи.

Он стоял, стиснув иссеченные ссадинами маленькие кулаки.

— Wer bist du? Überläufer? Spion?

Незнакомец стоял, покачиваясь из стороны в сторону.

— Отвечай, гадюка, когда господин русский ахвицер допрашивает! — опять замахнулся на него Петр Кастрюлин.

Пленный раскачивался все сильней. Казалось, сейчас он упадет.

— Wer bist du? Wohin gehst du, mit welchem Ziel?

Мужчина закусил губу. Пригнул голову. Исподлобья уперся взглядом в лицо Антона.

— Прикажите… — в горле его засипело, будто звук продирался сквозь спутанную проволоку, — распорядитесь, подпоручик… оставить одних… Нас… Всех вон!

В этих через силу выговоренных словах Путко услышал властное приказание.

2

Он стоял, крепясь, чувствуя, что вот-вот последние силы оставят его, и он упадет. Судорожно, прорезая обломанными ногтями ладони, стискивал кулаки, чтобы удержать себя и устоять.

Столько раз жадно предвкушал он эту минуту, но не думал, что она будет такой. Голод. Вонючее болото. Окрик и пинки солдат. Все должно было быть иначе. Сейчас он не испытывал ничего, кроме усталости и подымающейся, захлестывающей злобы. К этой солдатне и их тупоголовому офицеру, заставляющему его стоять на пределе сил. Какое сегодня число? Он потерял счет ночам и дням. С того часа, как послал Франтишека Мрняка в сельскую лавку, где были жандармы. Ему казалось, что от того селения до границы рукой подать. Недопустимый просчет. Он заплутал в лесу.