Зато потом был успешный бой за Галич. Спустя всего месяц, снова в азарте схватки не считаясь с приказами, он прорубил своей дивизией дорогу с Карпат в венгерскую долину и вышел из теснин на оперативный простор. Но случайно оказавшаяся на марше свежая вражеская дивизия быстро развернулась и зашла в тыл его полкам. Прорываясь, ему пришлось оставить в долине обоз, горные орудия, раненых, захваченных накануне пленных и добычу. Все же с остатками дивизии он выбрался. Брусилов вторично вознамерился предать его военному суду. Отстоял командир корпуса: за храбрость, пусть и нерасчетливую, не следует наказывать, когда кругом столько примеров трусости. Наказывать!.. За подобные ошеломительные наскоки, захват трофеев и селений, хотя и с последующей их отдачей, другие генералы удостаивались святых «Станиславов» и «Анн» с мечами и бантами, святых «Георгиев» и золотого оружия, а его — только что не в арестантские роты! Не щадит дивизию? Он и себя не щадит.

Нет, обходили его наградами и чинами потому, что не их он кости, не голубой крови — не столбовой, не родовой, не под графскими или княжескими гербами вынянчен: кержак, чалдон, сын волостного писаря, отставного хорунжего Сибирского казачьего войска. Сам выбился. Продирался — как через эти леса по карпатским отрогам. Он — подобно киргиз-кайсацкой лошади: низкорослой, из вольных табунов, норовистой и не знающей устали. К такой не заходи ни спереди, ни сзади.

В третий раз он поплатился за свою храбрость в Карпатах, у Дукельского перевала. Весной пятнадцатого года, когда русская армия была обращена по всему фронту в общее отступление. Он отказался выполнить приказ об отходе, дрался в полном окружении. Три тысячи его нижних чинов и офицеров попали в плен. Сам он с несколькими солдатами укрылся в лесу. В том последнем бою, впервые за все годы службы, его ранило — не тяжело, в левую руку. Четверо суток он блуждал по горам. На пятые, уже оказавшись далеко в тылу австрийских войск, вынужден был выйти из леса и сдаться на милость врагу.