В то утро они укрылись в расселине на склоне горы. Внизу лежала деревня. Уже сутки во рту не было ни крошки. Он, привычный к лишениям, терпел. Грузный провизор переносил голод трудно. Теперь Франтишек спал. Наблюдение вел он. Увидел: к шинку-лавке на деревенской площади подъехали на велосипедах жандармы.

Он растолкал чеха, выскреб кроны: «Вон лавка, Франта, пойдите, купите хлеба и колбасы». Мрняк испугался. «Не бойтесь. В этакой глухомани никто о нас знать не может». Сам подумал: только бы жандармы раньше времени не вышли из шинка.

Провизор колебался. Но голод переборол благоразумие.

Сверху он видел, как Мрняк, опасливо озираясь, спустился на деревенскую улицу, вышел на площадь, остановился у лавки. Помедлил у велосипедов. Отворил дверь… Что там произошло, он не слышал. Жандармы выволокли провизора и потащили через площадь. Он знал: содействие побегу военнопленного приравнено в Австро-Венгрии к измене и карается виселицей.

Теперь — подальше от деревни. В горы, в лес. Непростительная оплошность: карта осталась у Мрняка. На стойкость провизора он рассчитывать не мог: за деньги готов был на измену, выдаст жандармам и его.

Он сбился с пути. Метался, как обложенный флажками волк. Ел только ягоды. От ночных, вслепую, блужданий изодрался. Ночами в горах было холодно. Зарядили дожди. Если бы не пастухи, к которым вынужден был выйти… Еще двое суток он вел рекогносцировку уже у линии фронта, по шумам, дымам, передвижениям обозов и перестрелке определяя расположение воюющих сторон. Выбрал путь через болото — тут ни с этой, ни с той стороны не должно быть минных полей и проволочных заграждений. Разве что секреты боевого охранения.

Да, ни мин, ни проволоки. Но едва не засосало в трясине. Момент выхода к своим высчитал едва не до минуты. Но окрик: «Стой! Ложись!» — оглушил ударом по голове…