Как получилось, что старший и младший братья оказались на одной батарее, в прислуге одного орудия, Антон не знал — оба начали службу задолго до него. Внешне они были непохожи. Петр — высокий, длиннорукий, горластый, и даже не рыж, а темноволос и темноглаз, с изрытым оспинами лицом. Моложе лет на двадцать и еще холост. А у Егора Федоровича семья сам-десять… Похоронили фейерверкера неподалеку от орудия, на взгорке, у осин. Теперь дождь, наверное, уровнял бугор. Только свежесрубленный крест останется на чужой земле.
Путко опорожнил котелок. Кулеш оказался на славу: расстарался кашевар, разжился приварком на брошенной боярской усадьбе.
— Передай телефонисту: я на четвертом. — Антон надел фуражку, застегнул плащ. — Ты — со мной.
В траншее хлюпало. Ночь была темная, лило уже какие сутки.
— О как: до Ильи и поп дождя не умолит, а опосля Ильи баба фартуком нагонит! — изрек позади вестовой.
Антон снова вернулся к мыслям о фейерверкере. Поначалу, оказавшись на батарее, Путко почувствовал нерасположение к себе солдат. С чего бы? Нарушая устав, Антон не «тыкал». Не дергал без повода, не вешал без нужды нарядов. А все равно солдаты не подпускали к себе — к своим думам, к своим душам. Хоть и незримая, но бездонная расселина отъединяла его — офицера, «белую кость» — от нижних чинов, «серой скотинки». Казалось, в артиллерии это отчуждение должно чувствоваться меньше: исключая ездовых, и на фронте занятых обычным деревенским делом — уходом за лошадьми, все солдаты были с кое-каким образованием, на худой конец двухлетним церковноприходским.