На плоской его груди позвякивали медали «За усердие» на Станиславской и Анненской лентах. Как и для большинства других мужиков, война была для него работой. Тяжелой, постылой. Но неотвратимой. Антону представлялось, что с таким же чувством необходимости, с каким приходилось им рыть траншеи, настилать блиндажи, выкатывать на позиции орудия, — выходили они в слякоть и распутицу на поля со своими сохами или волокли дрова из стынущего леса. Надо — и весь сказ. Потому и солдатскую свою работу они выполняли буднично-крепко.

Эх, Егор Федорович, не уберегся…

— Цвирка!

Брезентовый полог зашелестел. В блиндаж, пригибая голову, вошел вестовой. Путко вырвал из книжки листок, сложил, сунул в конверт:

— Караваеву — доставить на фольварк, штабс-капитану.

— Слушсь, вашбродие! — Цвирка исчез за пологом. Тут же вернулся, шагнул к столу, протягивая в ладонях парящий вкусным запахом котелок:

— Повечеряйте, вашбродь. Кашевар, хай ему гриц, тильки доставив.

Лицо Цвирки все было в брызгах, шинель черная.

В блиндаже, под тремя накатами, устоялась влажно-душная тишина, отрешающая от всего, что происходило наверху.

— Льет?

— В три струи, — тряхнул головой солдат. — Оно и пора: у их озими ужо в налив пошли.

«Тебе-то какая забота о румынских хлебах?» — подумал Путко, доставая ложку и зачерпывая из котелка. Его заботил дождь. И тоже это было связано со смертью фейерверкера. Если будет лить, как прошлой ночью, четвертое орудие засосет. Три пушки поручик расположил по склону холма, а четвертую выдвинул вперед, в порядки пехоты, в болотистую низину, не перекрытую от противника спиралями колючей проволоки. «Егора Федоровича не надо было бы предупреждать, а как там Петр, его брат?..» Придется тащиться к четвертому орудию. Иначе и вправду засосет, постромки оборвешь — не вытащишь.

Днем, спустившись туда после обстрела, он застал Кастрюлина еще живым. Не узнал. Лицо фейерверкера стало иссиня-белым под резко обозначившейся рыжиной волос, с широко открытыми, удивленно-огромными глазами.