Матвейка, крепкий двадцатилетний парень, которого Картымазов знал с детства, вышел навстречу:

— Здравствуй, батюшка Федор Лукич! Стряслось что?

— Нет, Матвейка, все в порядке. Вырос ты, однако! А помнишь, как мы с тобой да Анницей кораблики в ручье пускали?

— А как же, Федор Лукич, вы мне еще в ту весну зайчонка малого подарили — все помню!

— Ну, молодец! Слушай, у меня тут дело небольшое есть. Ты сегодня старший?

— Я.

— Вот и славно. Эти люди — мои друзья. У них срочное дело в Литве — ты уж их пропусти.

Матвейка замялся.

— А Филипп Алексеевич знает?

— Я ему утром сообщу. Не хотел будить среди ночи — у него ведь еще медовый месяц…

Картымазов улыбался, но, чувствовал себя неловко, потому что так сейчас сказал, а сделал это, чтобы смягчить стоящего на страже Матвейку, и оттого, что ему пришлось заискивать перед холопами своего зятя, он стал сердиться.

— Давай, любезный, пошевеливайся — люди торопятся.

Но Матвейка не тронулся с места, переминаясь с ноги на ногу.

— Ты уж прости меня, дурака, да не изволь гневаться, Федор Лукич, но не могу я без воли Филиппа Алексеевича… Они строго-настрого велели без их ведома — ни одного человека.… Ни туда, ни оттуда…

Картымазов с трудом подавил раздражение.

— Ну ладно, коль тебе так надо, поезжай к Филиппу да разбуди его. Передай, что я этих людей знаю, и возвращайся мигом!

Матвейка сказал что-то своим людям, вскочил на коня и помчался в Бартеневку. Картымазов подъехал к Артюхову, который остался чуть поодаль.

— Сейчас привезут разрешение моего зятя — сказал он.