Ради блага Франции. Ради спасения трона. И я чувствовала, что должна пойти на любые жертвы во имя мира. Чего бы это ни стоило. Вдруг кардинал согласился бы стать посредником между моим сыном, королем, и мятежниками, занявшими Париж. Кардинал — наш пленник. Я обещала, что ему будет сохранена жизнь, если он поможет нам. Что займусь этим лично. Но он рассмеялся мне в лицо. Упрекнул в том, что я их всех обманула, сказал, что мои увещания — не более чем красивые слова, что мои заверения лживы. Я вернулась расстроенная, подавленная. Последняя надежда восстановить мир оказалась напрасной. Ах, Генрих! Что же ты наделал? Зачем приказал убить герцога Гиза? Бедный мой сын. Что за безумство!

Знаю, я была неосторожна, но нужно было попытаться. И теперь лихорадка душит меня, я задыхаюсь. Грудь сдавливает, трудно дышать. Чувствую, из этого мне не выбраться. Не конец ли приближается? Пожалуй, настало время составить завещание, пока я еще способна мыслить ясно. Нужно уладить столько дел. Все должно быть предусмотрено до мелочей. Надо позаботиться обо всех, кто был мне верен и самоотверженно служил столько лет. Сорок два года моего правления. И вот уже тридцать лет, как я вынуждена править железной рукой — безжалостно, требовательно, не выказывая ни малейшего признака слабости, ибо ею тут же воспользовались бы наши враги. И последствия оказались бы тяжкими для нашего злополучного королевства, опустошенного религиозными войнами, разграбленного чиновниками без стыда и совести, которые безнаказанно обогащаются у нас за спиной. Королевства, зависимого от абсурдных притязаний французских аристократов, жаждущих власти и забывающих, что правитель здесь только один — мой сын, король. Бедный Генрих, как же он сможет держать в узде всех этих людей, когда меня не будет? Да простит мне Господь, что не сумела я привить сыновьям силу воли, готовность жертвовать личными интересами ради блага страны. Кровь, пролитая в эти последние дни из-за легкомыслия моего сына, навеки падет на род Валуа. Помоги ему Бог.