Голос ее звучал твердо. Она не боялась. И это мне понравилось. Судя по тому, что она называла меня королевским высочеством, кто-то, прежде чем привести девочку ко мне, успел научить ее правильному обращению на случай, если я вдруг соизволю заговорить с ней.

— Что ж, Тинелла, с этого дня ты переходишь на службу ко мне. Отныне и впредь ты будешь моей личной камеристкой.

Тут же я поймала неодобрительные взгляды моих дам. Герцогиня де Ретц попыталась возразить:

— Но, ваше высочество…

— Таково мое решение, герцогиня, — резко оборвала я ее, — девочку нужно вымыть, дать ей новую одежду, и пусть с сегодняшнего дня приступает к своим обязанностям. Вы можете удалиться.

Присутствующие переглянулись. Но добавить им было нечего — я отдала приказ.

Так Тинелла стала служить мне. Хотя она все время была рядом, сблизиться нам не удавалось из-за строгих правил придворного этикета, нарушить которые никто не осмелился бы даже в мыслях. Во всем, что касалось обслуживания моей особы, существовала скрупулезно соблюдаемая иерархия. Даже такая безделица, как освежить мне лицо смоченным благовониями полотенцем, входила в четко обозначенный круг обязанностей лишь одной из фрейлин. Займись этим кто-нибудь другой, и скандала не миновать. Тем не менее иногда я отмечала присутствие Тинеллы в дальнем углу за спинами моих фрейлин, и ее исполненный преданности взгляд помогал мне сохранять спокойствие в этом осином гнезде. Чтобы подбодрить камеристку и дать понять, что я о ней помню, я иногда улыбалась ей незаметно для моих дам, иначе они из зависти начали бы мстить ей. Такова была жизнь двора, и изменить ее не было никакой возможности. Мне приходилось все время быть начеку и следить за каждым своим движением.

4

Париж. Суббота, 23 августа 1572 года.