Все весело рассмеялись тем здоровым смехом, который у молодежи всегда готов вырваться, как пенье птиц, по любому поводу. Окружающие недовольно оглянулись. Было очевидно, что веселый смех около взорванного собора задевает чувства многих. Девушка первая чутко заметила это.

— Перестаньте, ребята, — тихо сказала она, взяв своих приятелей под руки и оттаскивая их в сторону. — Не стоит религиозное чувство оскорблять. Если нам; может быть, все равно, то другим-то ведь жалко?..

Рабочий, к которому был косвенно обращен этот вопрос, пытливо посмотрел на тонкое оживленное лицо, улыбавшееся ему с откровенным дружелюбием молодости, видящем в каждом человеке, прежде всего, друга.

— Конечно, не стоит раздражать других, — согласился он. — Это понять нужно. Ведь величественный храм был, это что и говорить.

Он повернулся в сторону храма, над которым, освещенные заходящим солнцем, еще спускались клубы пыли, и добавил небрежно:

— А по-вашему — стоило ли взрывать?

Молодой черноволосый студент насторожился при этом вопросе и многозначительно переглянулся с девушкой, как бы приглашая ее промолчать. Но комсомолец откликнулся тотчас же:

— Ну, а конечно! На что он сдался? Наплевать! На этом месте Дворец Советов построен будет — хоть какой-нибудь толк. А то сколько места эта махина занимала и ни к чему. Для нее и верующих-то в Москве теперь достаточно бы не наскреблось. Верно, д'Артаньян?

Названный таким романтическим именем худощавый студент, пришедший вместе с рабочим, покачал головой. Тонкие брови его были сдвинуты в болезненной складке.

— Ну, дорогой мой Полмаркса, тут ты, брат, очень даже ошибаешься. Верующих еще сколько угодно. Не заметил разве, как все шапки сняли? А сколько крестилось? А плакало?.. Да я не к тому, нужно или не нужно было собор взрывать. А только… Как-то бы иначе… Народная душа — дело деликатное… А ведь советская власть — народная власть.