Похоже, этот язык был белому медведю более доступен, чем норвежский или кельтский, потому что как только Груммох начал карабкаться наверх по склону ямы, медведь стал медленно спускаться вниз.

«Воины» встретились как раз на половине пути и оба разом кувырнулись на дно ямы. Медведь был много тяжелее Груммоха и, падая, подмял викинга под себя.

Хотя Груммох оказался внизу, он понял, что узкая яма – это его преимущество в данной ситуации. Это было, конечно, несправедливо, но Груммох тем не менее не стал терять времени. Он пустил в ход костяной кол, который с такого малого расстояния послужил ему не хуже стального меча.

Оба «воина» издавали такое страшное рычание, что иннуиты прибежали и, стоя наверху, нацелили стрелы на медведя.

– Не стреляйте! – крикнул им Груммох. – А то еще ненароком пришпилите меня к земле, вместо медведя!

Но стрелять не понадобилось, потому что минуты через три Груммох выпростался из-под обмякшего медведя и выбрался из ямы.

– Ну, я на сегодня работу кончил, – сказал он, обращаясь к Яга-Кага. – Теперь пошли кого помоложе, пусть вытащат медведя из ямы.

Чтобы поднять тушу медведя наверх понадобилось двенадцать «троллей». Сам Груммох был почти невредим, если не считать нескольких глубоких порезов на руках и на груди. Сам он назвал их «пустяковыми царапинами», однако на пути к стойбищу все же рухнул, потеряв сознание. Чтобы поднять его, тоже потребовалось ровно двенадцать иннуитов. Так что и медведь, и Груммох в стойбище прибыли на санях одновременно. Женщины принялись горько оплакивать раны викинга: они боялись, что медвежьи когти испортили прекрасную татуировку у него на груди.

С этого времени Груммох получил имя «Медвежий человек». И ему было предложено немедленно взять в жены любую из иннуитских девушек по собственному выбору. Но от этой чести он отказался, заявив, что не пристало изящной девушке из иннуитов брать в мужья такого неповоротливого верзилу, тем более, что он весь набит скверными привычками и ложится спать, не снимая сапог.