Эстевес лениво листал газету (если Мариса досмотрит все до конца, то попробуй удержись, когда она станет рассуждать о Монсоне и Наполесе, вот умора!), и, пока пробегал глазами сообщения о Вьетнаме и криминальную хронику, зал почти наполнился, позади горячо спорили о шансах Наполеса какие-то французы, слева уселся странный фендрик, он слишком долго и с явным ужасом разглядывал скамью, опасался, видимо, замарать свои безупречные синие брюки. Впереди расположились парочки, несколько шумных компаний, трое тарахтели по-испански, пожалуй с мексиканским выговором; Эстевес, правда, не очень разбирался в акцентах, но уж кого-кого, а мексиканских болельщиков здесь дополна: их Наполес

– Простите, – сказал Вальтер, с трудом вклиниваясь между Эстевесом и толстухой, почти лежавшей на коленях мужа, тоже раскормленного толстяка, который следил за боксерами с понимающим видом.

– Садитесь поудобнее, – сказал Эстевес. – У французов расчет только на худых.

Вальтер усмехнулся, а Эстевес осторожненько – не дай Бог, психанет тип в синих брючках! – поднажал влево; между ним и Вальтером образовался просвет, и Вальтер переложил синюю сумку с колен на скамью. Шел второй предварительный бой – тоже никудышный, и внимание публики переключилось на зал, где появилась большая группа мексиканцев в огромных шляпах-чарро, но при этом одетых с иголочки, а что? – таким богатеям раз плюнуть – зафрахтовали целый самолет и прилетели прямо из Мексики ради своего кумира Мантекильи. Все коренастые, приземистые, задницы отклячены, а лицами смахивают па Панчо Вилью, уж слишком фольклорные, кричат, спорят, бросают вверх соломенные чарро, будто их Наполес уже на ринге, и никак не рассядутся в зоне ринга. Ален Делон, вот лиса, все предусмотрел: из динамиков тут же хлынуло нечто похожее на мексиканское корридо

Вдруг что-то разом стронулось в душе Эстевеса и к горлу подкатил комок: из динамиков поплыло танго, играл хороший оркестр, может и самого Освальдо Пуглиесе

– Теперь начнется самое оно! – сказал Эстевес.