Все повскакали с мест, несмотря на негодующие крики и свист, в левой стороне – рев, шквал аплодисментов, летящие вверх соломенные шляпы, Мантекилья вбегает на ринг, и свет прожекторов становится как бы ярче, но теперь все головы повернулись вправо, где пока ничего не происходит, на смену овациям – накат выжидательного гула; Вальтеру и Эстевесу не виден проход к другому углу ринга, внезапная тишина, и за ней – многоголосый вопль, да, теперь они оба видят белый халат у самых канатов: Монсон спиной к ним переговаривается со своими, Наполес направляется к нему, едва заметный приветственный кивок под вспышки магния, судья ждет, когда чуть опустят микрофон. Понемногу зрители усаживаются, лишь одинокая шляпа отлетает далеко в сторону, и кто-то забавы ради кидает ее обратно – запоздалый бумеранг без единого отклика, потому что началась торжественная часть – представления, приветствия, Жорж Карпантье

– Чья возьмет, как думаешь? – спрашивает Эстевес. Он по-мальчишески поддался волнению, занервничал в тот миг, когда перчатки боксеров приветственно прикоснулись друг к другу, Монсон встал в стойку, вроде бы раскрыт, значит не в защите, руки длинные, как плети, худые, и сам чуть не щуплый рядом с Мантекильей, этот пониже, крепыш, вон уже сделал два пробных удара.

– Я люблю вот таких отчаянных, бросил вызов самому чемпиону, – сказал Вальтер, а сзади француз кому-то жарко втолковывает: преимущество Монсона – это рост; опять пробные удары. Н-да, значит, ему нравятся отчаянные, будь он аргентинец, не сказал бы такого, но выговор? наверно уругваец, спрошу у Перальты, хотя тот не скажет. Одно ясно – Вальтер во Франции недавно: когда толстяк, обнимавший жену, обратился к нему, тот ответил так невнятно, что француз досадливо поморщился и заговорил с сидящим впереди. Удар у Наполеса жесткий, точный, с тревогой подумал Эстевес, дважды Монсона отбросило назад, и он чуть-чуть опоздал с ответом, – Эстевес заметил – не иначе как оба удара