Прибежал Марченко.

— Что-то вы, Зоя Николаевна, резковато сегодня с нашим кэпом обошлись: выдернули его из-под одеяла, как сосиску из кожуры.

Смоченная нашатырем ватка дрожала в ее руках. Некрасов очнулся, наморщил лоб:

— Что это со мной?

— Это, друг мой, — любовь, — с наигранной важностью пояснил Марченко. — Когда заступает на смену обожаемая мной Галюня, я тоже периодически теряю сознание.

Больные заулыбались. Зоя, чувствуя ужасную неловкость, выхватила из нагрудного кармашка халатика клочок ваты и стала поспешно высушивать им выступившую на лбу Владимира испарину.

— Прости меня, пожалуйста. Я не хотела тебя обидеть. Сегодня совсем не владею собой. Извини.

Поправила его одеяло и вышла. А потом, уйдя подальше от всех, от души поплакала. Обида, словно ржавая муть, осела. И стало легче.

Вскоре раны у Владимира зарубцевались, и он стал вполне обходиться без чьей-либо помощи. Вращая руками вспомогательные ободки колес, Некрасов целыми днями раскатывал на коляске по скверу. Их с Зоей беседы как-то сами собой прекратились. И вот пришло время отправки его в санаторий, а там и на постоянное место жительства.

Владимир погрустнел. Было видно, что предстоящие перемены его не очень радуют. Да и у нее на душе отчего-то стало неуютно, слякотно.

«Устала, что ли? — размышляла она. — Видимо, и мне в своей жизни пора что-то менять. Может быть, в отпуск съездить?.. Тоже на море. А что, неплохой вариант. И на билетах можно сэкономить, ведь кого-то в качестве сопровождающего все равно будут посылать с Некрасовым. А я и в отпуске уже полтора года не была, и отгулов у меня, если сеном брать, целый воз будет. Надеюсь, к моему предложению отнесутся с пониманием».

Все вышло почти так, как она и предполагала, все, кроме сроков: через две недели она должна быть на работе — дефицит кадров. Ну и то неплохо. Через три дня они были полностью готовы к путешествию. К Владимиру вернулось хорошее настроение. С утра он простился с товарищами, переоделся в военную форму. И вот они уже на пути к вокзалу.