«В ружье! Целься! Пли!» — приказывал Ленин из Антананариву. И Миха палил в белый свет как в копеечку.

Каждый новый год шестого тысячелетия они отмечали вместе. Ленин неизменно появлялся за день или за два до праздника, сам всегда новый, с новыми мыслями и идеями. Он то возвращался из Претории, где изучал африкаанс, то заваливал прихожую Михиной квартиры очередным тиражом своей порнографической брошюры «Два шага налево», то одаривал скромную Михину жену Ольгу новейшим американским стимулятором, от одного вида которого волосы на ее парике самопроизвольно вставали дыбом.

За день до праздника Миха покупал в ближайшей лавке ящик темного пива и буханку темного хлеба. Другого угощения Ленин не признавал. Только изредка, под особенную закуску и настроение, он позволял себе выпить стакан-другой дешевой водки.

Вечер проходил по строго заведенному ритуалу. Сначала они пили и ели. Затем Ленин рассказывал о своих похождениях (при этом дети вместе с Ольгой насильно выпроваживались в другую комнату). Потом включали музыку и танцевали. Ленин с Ольгой. Ольга с Михой. Миха с Лениным. После танцевальной разминки Миха торжественно доставал из секретера большую шахматную доску с фарфоровыми фигурами и несколько раз подряд позорно терял качество в ферзевом гамбите.

— Мат, батенька! — похохатывал Ленин и железными пальцами сдирал пробку с очередной бутылки пива.

Миха еще несколько минут тупо смотрел на доску, затем поднимал руки, с наигранной беспомощностью произносил: «Сдаюсь…» и шел заваривать чай.

Дети укладывались спать, Ольга мыла посуду, а Ленин и Смолкин усаживались в мягкие кресла у окна и вели длинные разговоры о будущем. Ленин жил надеждами. Перед его воспаленным взором все время брезжила какая-то перспектива. Его красноречие увлекало Миху в такие выси, что ближе к ночи он уже не мог отличить вымысла от реальности. Он плавал в мутном море ленинских фантазий, как ископаемая рыба, и в порыве животного аппетита готов был проглотить кого угодно. Даже Ленина.