Надя. Что он у той стены мотается? Шел бы к рабочим. Они чай заварили. Что он тут в снегу и ветру мыкается? Настроение портит.

Лева уходит.

Ну надо же, ушел! Смотри, как совпало - я сказала, и он ушел! Как настоящий!

Лейла. А ты знаешь, что под нами старинные подвалы? Коридоры?

Надя. Еще не хватало!

Лейла. А стена, где дядя Лева терся, убереглась от разбитой церкви.

Надя. Ты-то откуда знаешь? Из Дагестана?

Лейла. Я все знаю, потому что я окончила университет. Здесь под нами сгусток подвалов. И все проклято здесь. Все насквозь.

Надя. Так не говорят - сгусток. Сгусток бывает... ну, сгусток краски... красной... сгусток вещества... сгущенное молоко, например.

Лейла. Я скажу, а ты не бойся, ладно?

Надя. Ну?

Лейла. Обещаешь?

Надя. Ну?

Лейла. Здесь является призрак актрисы с наганом.

Надя. Не ври.

Лейла. Та актриса давно уже прокляла это место, весь театр, который мы с тобой моем. Сцену, занавес, люстры, бельэтажи, зеркала, барельефы - все охватила. Она сказала: "Раз вы надругались над искусством, раздавили, опозорили, выгнали нас, раз вы свели его с ума, и он умер на ваших рыбьих глазах, я вас проклинаю за это вот чем: ни один талант в вашем театре не сможет. А если все же придет к вам, вы разобьете ему сердце".

Надя. Что она, совсем дура? Она же неправильно прокляла! Она же не их прокляла, а сам талант прокляла!

Лейла. Она перестала плакать и крикнула: "Ненавижу! Ненавижу! Проклятые!"

Надя. Слушай, Лейла, откуда ты все это знаешь? Про нашу артистку? В книжках такое не пишут.

Лейла. У нас, мусульман, к проклятьям относятся очень серьезно.

Надя. Елки-палки! Ну что ты в Москву притащилась? Работаешь уборщицей. Трясешься, что выгонят. Ничего не слышишь. Живешь в общежитии. Глаза у тебя, конечно, красивые, но, Лейла, ты, конечно, извини, у тебя такая челюсть большая, и наперекосяк.