Надя. Да ладно тебе, давай вкалывать.

Лейла. Ты опять губы свои выгибаешь.

Надя. Отстань... Я просто боюсь комендантшу. Я бы ей сказала, чтоб она прогнала этого дядю Леву-придурка. Что он здесь прибился? Хлюпает прямо по лужам. Мычит. Только к ней не подступишься, она нас всех ненавидит. Знаешь что?!

Лейла. А море шумит. Я помню. О, как под него спать хорошо!

Надя. Лейла! Мне кажется, что комендантша нас, знаешь, почему ненавидит? Мне кажется, что она ворует. Она участки поделила между уборщицами, чтоб мы лишнее мыли, и себе загребает наши копейки. Я ее ненавижу.

Лейла. Ты говори тише. Про комендашку.

Надя. Она ворует!

Лейла. Да! Тише! Она ворует наши копейки. О, я это знаю!

Надя. Хоть бы ее посадили в тюрьму!

Лейла. Как только ей не стыдно! Она думает, раз театр, то все смотрят, как у них пьеса блестит, и никому нет дела, как обижают уборщиц. Никто не хочет себе настроение портить. А сказать нельзя, потому что я не москвичка, они придерутся к прописке и выгонят.

Надя. Я могу сказать, но не скажу. Пусть подавится. Я скоро и так уйду. От вас от всех тоска.

Лейла. Мне нравятся ваши парни. У них светлые глаза.

Надя. А ты им нравишься?

Лейла. О, я бы хотела!

Надя. Почему ты то слышишь, то не слышишь?

Лейла. Это зависит от вибрации голоса. Я так думаю. Я чувствую, что ты уже очень сильно дрожишь, Надя.

Надя. Эта корова обязана дать нам телогрейку, раз мы на улицу выбегаем.

Лейла. Комендашка телогрейки загнала. Мне так кажется. У нас в Дагестане загнали бы.

Надя. У вас нет такого снега.

Лейла. Куда ты все время поглядываешь? Ты креста побаиваешься? Это же театральный крест. Ненастоящий. У них тут все бездарное. А хоть они сильные и грубые, а в кресте в этом силы нет, они тут все бездари.

Надя. Дура ты. Дура!

Лейла. Грубиянка. Это ж они тут в своих спектаклях выгибаются, а ты трясешься, глупенькая.