В вечеру меру помни сидеть; поклоны, егда метание по колену твориши, тогда главу впрямь держи; егда же великий прилучится, тогда главою до земли; и нощно триста метаний на колену твори. Егда совершиши сто молитв, стоя, тогда слава и ныне, аллилуйя, и тут три поклоны великие бывают" и т. д. и т. д. И она прилепилась сильною, но темною душою к этому миру поклонов, где истинными героями являлись люди, подобные юродивому Федору, который "час, другой полежит (ночью) и встанет, тысячу поклонов отбросает... а иное стоя часа с три плачет". "Много добрых людей знаю, а не видел (такого) подвижника", говорит про него Аввакум ["Житие Аввакума". Изд. Тихонравова, с. 81, 82. - Примеч. В. М. Г аршина.]. "На Устюге пять лет беспрестанно на морозе бос, в одной рубашке, я сам сему самовидец". Сам Федор говорил: "Как от мороза в тепле том станешь, батюшка, отходить, зело в те поры тяжко бывает: по кирпичью тому ногами теми стукаешь, что катаньем; а на утро опять не болят".

Что же это за удивительная жертва, чему она приносится? Велика была ее потребность и не было ей исхода. Не было живой жизни, широко раскрывшей бы перед Федосьей Прокопьевной свои объятия, куда бы она могла отдать свою деятельную любовь, страстность, энергию и самоотречение. Как в темном ящике, жили люди, создавая себе искусственный призрачный мир привязанностей. Все они говорили о Христе, но под "Христом" подразумевалось только бессмысленное сложение перстов да надобность "отбрасывать" тысячи поклонов и отмораживать свои ноги до того, чтобы они "по кирпичью стукали". Слабые лучи света новой жизни беспокоили этих мучеников для мученичества; они видели, что их призраки бледнеют, а когда засияет этот свет, считавшийся ими дьявольским наваждением, то и совсем исчезнут, а в жертву этим призракам было уже принесено много, так много, что они не могли не сделаться драгоценными. И они ненавидели этот свет, похищавший их сокровище. И на картине Сурикова и в действительности бедная женщина столько же ненавидела вражий мир, сколько любила свои призраки.