Генри повествовал об обычаях двора, о пышных турнирах, о мистериях, о нравах придворных. Порой он обращался к шотландскому двору, воспоминания о котором были куда более свежи, однако, как оказалось, в Нортумберленде неплохо знали о дворе Якова III, о его ссорах с братьями и о беспредельно возросшем могуществе фаворита Кохрейна. Зато о том, что происходило в далеком Лондоне, обитатели Нейуорта слушали с куда большим интересом.

– В последний раз я видел моего короля перед французской кампанией, – замечал Майсгрейв. – Однако на границе было неспокойно, и он отговорил меня участвовать в войне с Людовиком, сказав, что для всех будет лучше, если я останусь следить за границей.

– Вы ничего не потеряли, сэр Филип, не попав во Францию. Англия еще никогда не терпела такого унижения в Европе, как во время этого похода. Мечи англичан ржавели в ножнах.

– Зато король отхватил изрядный куш, – констатировал сидевший здесь же капеллан Мартин.

– О да! Как говаривал покойный канцлер Фортескью, король должен быть богат, чтобы не давить народ поборами, а у Эдуарда IV сейчас столько французского золота, что он вполне может исполнить любую свою прихоть, не прибегая к повышению налогов или к беневоленциям.

– Разве это скверно? – усмехнулся Майсгрейв.

– И это говорите вы, первый воин Пограничья! – воскликнул Генри Стаффорд. – Неужели вам не дорога слава Англии? Ведь никогда еще англичане не уходили с континента, покрытые таким позором!

– И отягощенные таким количеством золота, – иронично улыбнувшись, добавил барон. – Ведь благодаря этой сделке королевство сможет немного передохнуть после нескончаемых смут. Я сам видел, как обстоят дела, когда ездил на юг. В Англии слишком быстро стала стираться память о несчастьях времен борьбы Алой и Белой Роз.