Генри поглядел на изящно склонившуюся над шелками леди Майсгрейв.

– Миледи Анна говорила мне, что вот уже много лет подряд не выезжала из Нортумберленда. Неужели вы, оставляя замок, решались покинуть ее одну в этом беспокойном крае?

Баронесса, не поднимая ресниц, улыбнулась. Барон похлопал по плечу сидевшего на ступени камина светловолосого худощавого воина.

– С ней всегда рядом мой помощник – Оливер. Не смотрите, что у него только одна рука. Он один из лучших воинов Пограничья, и я буду хлопотать, чтобы герцог Нортумберлендский посвятил его в рыцари. Когда я уезжаю и оставляю его в замке, я уверен, что Нейуорт в самых надежных руках.

У Бэкингема на сей счет было иное мнение. Он давно заметил, что этот светловолосый нортумберлендец порой довольно странно поглядывает на баронессу. В его взгляде улавливалось какое-то слепое обожание своей госпожи, скорее даже – немая обреченная влюбленность. Просто удивительно, почему ни сам Майсгрейв, ни его супруга якобы не замечают этого.

Он снова заговорил о короле.

– Двор Эдуарда сейчас считается одним из блистательнейших в Европе. Король сам следит за этим, и они с лордом Гастингсом разработали необыкновенно сложный и пышный этикет. Королева Элизабет тоже не чуждается церемоний, но тут она просто не знает удержу. Теперь даже ее мать, вернее мачеха, не смеет обратиться к ней, не опускаясь на колени. Когда же она восседает за столом, ее фрейлинам и лордам порой приходится по нескольку часов проводить на коленях, взирая, как Ее Величество отведывает те или иные яства.

Баронесса оставила работу и обратила взгляд к герцогу.

– Ее Величество раньше называли воплощением красоты с золотыми волосами. По-прежнему ли она столь прекрасна?

Генри заметил, что при этих словах Филип Майсгрейв бросил на жену насмешливый взгляд. Совершенно неожиданно герцог вспомнил, что некогда слышал что-то о королеве и худородном рыцаре из Пограничья. Не о Майсгрейве ли шла речь?