Он не успел договорить, когда снизу произошло какое-то движение; прихожане стали оглядываться и вставать, и путники увидели, как по проходу к кафедре движется проповедник.

– Ну, тут и говорить нечего, – только и шепнул Карл, когда проповедник взошел на кафедру и обвел всех присутствующих мрачным взглядом.

Да, говорить было нечего. Перед ними стоял один из истинных суровых фанатиков, чье влияние и вера приучили англичан к суровым пуританским традициям. Захария Прейзгод был высок и аскетически худ, настолько, что его мантия болталась на нем, как на шесте, а скулы, казалось, вот-вот прорвут желтую, словно пергамент, кожу. Впечатление довершало лицо проповедника – густые, щетинистые, мрачно насупленные брови и темные, глубоко посаженные глаза, горевшие таким мистическим огнем, какой встречается только у патриархов, более общающихся с Богом, нежели с людьми. А голос, когда он раскрыл Библию и воскликнул: «Восславим же Господа, дети мои», – прозвучал неожиданно звучно и сильно.

Он затянул псалом, и все присутствующие в церкви встали и хором подхватили:

Пели они монотонно, безрадостно. И тем не менее это унылое песнопение придавало протестантскому богослужению некую привлекательность. Джулиан с удивлением заметил, что и король вторит словам псалма. Да, ведь король тоже был протестантского вероисповедания, хотя это трудно было вообразить, видя его почти эпикурейское отношение к жизни.

Наконец пение умолкло, и громогласный голос Захарии Прейзгода загремел с кафедры:

– Я – недостойный работник в винограднике Господа и свидетельствую об Его святом завете гласом и мышцею своею. И я не перестану клеймить вероотступничество, измену, ереси и колебания в нашей истинной вере. Ибо вы колеблетесь и сомневаетесь, забывая: «Грядет Господь Иисус на красном коне сразиться с нечестивцами, со змеями, попирающими землю».