Голос преподобного Захарии гулко раздавался под каменным сводом, глаза пылали фанатичным огнем. Он говорил цветисто, если подобное определение можно применить к проповеди, сулящей кары и муки за малейшее прегрешение. И все же от оратора исходила такая мощная, почти гипнотическая волна, что даже Джулиан невольно поддался ей, наклонился вперед, онемевший и завороженный настолько, что обычный звук, с которым захлопнулась крышка часов, подействовал на него так, что он чуть не вскрикнул. Джулиан резко повернулся к Карлу, который спокойно прятал часы в карман. Карл чуть подмигнул ему и пожал плечами; вся магия слов и взоров оратора вызывала у него лишь обычную циничную полуулыбку.

Преподобный Захария закончил очередной грозный пассаж и только обратил свой огненный взор к пастве, чтобы еще раз насладиться видом плачущей и кающейся толпы, как вдруг с грохотом распахнулась дверь и в проходе меж молящимися появилась группа новых прихожан.

Проповедник застыл с гневно вознесенным над головой кулаком. Присутствующие стали оглядываться, переводя дыхание и обмениваясь репликами. Карл Стюарт невольно подался вперед, и даже невозмутимый Джулиан застыл, открыв рот.

Вошедшие стояли на возвышении у лестницы, и тусклый дневной свет осеннего дня одевал их сияющим ореолом. Вернее, сияние исходило от молодой дамы, стоявшей впереди. Красивая яркой, вызывающей красотой, в роскошном платье алого шелка, расшитого золотом, она была истинно великолепна, словно луч света среди темной массы прихожан.

Несмотря на свой невысокий рост, она была безупречно женственна и грациозна. Из-под широкополой шляпы, с капризной небрежностью сидевшей на голове, ей на плечи стекали тугие завитки солнечно-золотых, почти перламутровых локонов.