Наконец, старик-геликонщик стучит три раза в пол деревянной ногой, подсобные рабочие в курилке бросают карты, оркестр придурков переходит на оглушающую скорбь, гроб закрывается крышкой и опускается в жуткую преисподнюю. В печь - думают родственники. Тем временем в нижнем зале идет слаженная работа. Подсобные Персефоны, ударники инфернального труда, вытряхивают Иванова из гроба, аккуратно собирают цветы и раздевают беднягу. Габардиновый костюмчик, часы марки Победа, серебряный портсигар от товарищей по службе, колечко с камушком, выходные штиблеты - вот обычно и весь улов.
- Но некоторым, - рассказывал в то время ясноглазый и розовощекий Муха, как фараону кладут в гроб любимые вещи. Кому золотую чарку с эмалевым Кремлем, кому коллекцию почетных грамот на растопку, а одному чудаку сунули под голову спидолу - Голос Америки, что ли, с того света слушать? Попадаются и аккордеоны, альбомы фотографий, кубки за первое место по метанию диска, гитары, сторублевки, грузинские кинжалы, запечатанные письма в высшую в буквальном смысле инстанцию:
Цветы шли на рынок. Вещи - скупщику в комиссионный магазин, гроб задерганному дяде, ожидающему где-нибудь на задворках третий день. Ясно, что гробы стояли частенько под цветами побитые, как паромы...
- Покойник же поступает в печь голым, как и родился. Что справедливо, - не забывал добавить Муха.
В те времена не только гробы были дефицитом в стране. Дефицитом была колбаса, сапоги, шапки, книги, соски - нет смысла перечислять. Иногда давали сапоги. Выстраивалась очередь. Иногда - Бодлера. В последний раз давали Америку. Муха взял. Взял и Натан. Меня оделили Парижем. Учили же нас в детстве: дают - бери, бьют - беги...
- Слушай, - переместился я в Пале-Руаяль, - а что вы в пересменок в крематории внизу толкались, грелись, что ли?
Муха посмотрел на меня, как на мучителя, который заставил его по световому лучу тащиться черт-те куда...
Ну да, - тихо сказал он, - зимою так у печки сушились.