— Чем мы виноваты, что наш медбатальон два дня как разбомбили? — говорил Коля. — Все утро по степи мотаемся. Хорошо, фрицы сегодня не летают.

— Не знаю, не знаю, — цедила в ответ девчушка. — Надо было выяснить, куда ваши перебазировались. А мы просто не в состоянии обслуживать другие части, со своими ранеными по двадцать часов от столов не отходим.

— Свои, чужие… Будто мы из-за линии фронта.

— К чему это — играть словами? Я же сказала: по двадцать часов работаем. К тому же, у тебя… у твоего комбата даже и не ранение.

— Помирать теперь ему, как собаке какой?

— Тянуть не надо было. Дотянут всегда до последнего, потом — «Караул, помогите!»

Утемов, злясь на дребезжащую слабость во всем теле, с трудом приподнялся на локте, но борт повозки все равно оставался выше линии глаз. Ничего не увидев, позвал слабым голосом:

— Клуша…

Вместо ординарца из-за борта посунулось девичье лицо — действительно востроносое и тонкобровое, лишь волосы не были распущены, их прикрывала медицинская косынка. Девушка вгляделась в него, бровки дрогнули, изломились, она разом пострашнела и сказала с упреком:

— Знала, нельзя мне на вас смотреть — жалость проснется… Где болит? Тут? Ну-ну, будьте мужчиной, всего-то ничего — аппендицит. Точно вам говорю. Вот доктор обрадуется: за все время — первая довоенная операция.

…Хирург встретил теми же словами:

— Будь мужчиной, комбат…

После этого сообщил:

— Ничего обезболивающего нет, весь резерв исчерпан. Единственно, могу храбрости для предложить глоток спирта.

Утемов отрицательно покачал головой, сделал попытку улыбнуться — ободрить врача улыбкой, не смог, пообещал:

— Буду мужчиной.