— Ха, кому может доложить рядовой боец! Не того полета птица, чтоб пустили выше порученца. Тем более Утемыча нет.

— Так. Понятно. Инициативы — ноль…

— И результат — ноль, — вставил Костя. — Действовал на уровне «не того полета птицы» — мокрой курицы.

— Посмотрел бы на тебя, как стал бы там кукарекать! — ощетинился Сергей.

Парюгин поднял палец:

— Подвели черту. Радченко, предупредишь Качугу: я в батальоне, действовать по обстановке.

2

Утемов оценил ход противника по достоинству. Нечего было сказать, ловко тот использовал ситуацию с подбитым танком.

И ответить надлежало так, чтобы не просто нейтрализовать хитрость, а повернуть ее против него же.

Решение пришло такое: нокаутировать чужого снайпера, а на его место посадить в танк своего. И оберегать потом всеми наличными силами.

Опасаясь, как бы в ротах не проявили инициативы — не полезли к танку раньше времени, отдал приказ не рыпаться, а сам связался со штабом полка: попросить, чтобы выделили снайпера.

Вышел на начальника штаба. Тот одобрил идею, пообещал помощь в ее реализации, а в конце разговора спросил:

— Чего смурый такой, комбат? Не занедужил, часом?

Утемову пришлось открыться:

— Совестно сказать, товарищ майор, на фронте — и привязалась какая-то ерундовина: бок чего-то прихватывает. Временами — в глазах темно.

Майору, знал Утемов, было за пятьдесят, тот вздохнул, посетовал:

— Какие вы все, однако, фанфароны, молодежь… — и неожиданно рявкнул: — Тебе — что, оставить за себя некого? Немедленно в медсанбат! Чтоб через пять минут тебя на передовой не было! Ты фронту здоровый нужен…

И вот Утемов лежал теперь на соломе, застилавшей дно глубокой повозки, отирал после очередного приступа холодный пот со лба и вяло вслушивался в перебранку, в которой участвовали два голоса: знакомый и просительный — его ординарца Коли Клушина, незнакомый и неподступный — совсем еще, похоже, молодой девчушки. Утемову мешал увидеть ее высокий борт, но она почему-то представлялась ему востроносой и тонкобровой, с распущенными, выгоревшими на солнце волосами.