Искали среди убитых Карла. Притащили даже носилки, на каких его к полкам перед баталией выносили. Но к вечеру стало ясно, что неустрашимый лев вместе с изменником Мазепой благополучно сбежал и уходит к Днепру, к турецкой границе. Погоня наша его не настигла. Генерала Левенгаупта с восемью тысячами под Переволочной взяли, а Карл с драбантами ушел…

Вот что мне хотелось рассказать Свену, порадоваться на его оторопевшую рожу. Гарнизонная крыса, дармоед, за кружку лишь хвататься гораздый! А вгонял ты лопату в непослушную утоптанную землю оборонительного вала? А высокая и сухая степная трава шуршала и свистела ли о твои ботфорты, когда измученные боем Драгуны Боура и Меншикова, потеряв всякий строй, летели, не разбирая дороги, за давшим деру шведским львом? А после того боя и той погони, когда радость несказанная обрушивается на душу – жив, уцелел! – целовал ты всю в пене конскую морду, на которой от усталости жилочки выступили?..

Ну вот, когда мы вернулись, оказалось, что Петр Алексеевич, боясь морового поветрия от великого множества незахороненных тел под Полтавой, увел армию в Решетиловку. И, прибыв туда, узнал я, что меня уж искали и велено мне явиться к самому господину фельдмаршалу.

Борис Петрович в хате был один и лежал на лавке. После всех волнений и великого шумства в честь виктории не вредно было старику и подремать. Я вошел и, оставшись с ним наедине, хоть ног под собой не чуял, поклонился по всему французскому политесу.

– Андрюша? Заходи, садись, сынок, не голоден? – спросил меня фельдмаршал, чуть приподнимая тяжелое веко над левым глазом.

– Голоден изрядно, – отрапортовал я.

– Ну так хлеба себе отрежь, вот паляницу мы не доели, огурцов возьми в кадушке, и мне огурчика, сало на столе…

Так же жадно я ел восемь лет назад, когда мальчишкой в суровую зиму нагнал шереметевские полки, беспокоившие шведов в Лифляндии. Отца у меня тогда убили у Риги, на острове Луцава. И с ним четыреста русских полегло, что вместе с саксонской армией пытались противостоять шведам.