Я в политических тонкостях тогда не разбирался, только сказал себе – теперь у меня со шведами свой счет. Вот и не мог остаться дома, да и не мальчишеское это было озорство – как-никак пятнадцатый год шел. Сперва меня погнали было обратно, но как узнали, чей я сын, отвели к Борису Петровичу Шереметеву. Понятно, ни коня, ни сабли он мне не дал, а отправил в обоз, к кухонным мужикам, чтобы всегда был обогрет и сыт. А скоро и дело для меня нашлось. Не раз в драном, московском еще тулупчике ходил я в разведку – кто заподозрит деревенского парнишку? Тут и выяснилась моя способность к языкам. Узнав про сие, Борис Петрович велел звать меня всякий раз, когда допрашивали пленных и местных жителей – мол, привыкай! Тогда, в тысяча семьсот втором, нам фортуна часто улыбалась, дошли почти до рижских форштадтов и разбили в жаркой стычке шведский отряд под начальством губернаторского сына; в Ригу, однако ж, не попали…

С той самой поры помнил меня Борис Петрович. И по-своему баловал – посылая туда, где смелый может отличиться. Чинов мне высоких пока не давали, чтобы кому не надо в глаза не бросался, но я знал, что – на виду. И, идя в шереметевскую хату, понимал – не на блины позвали.

И точно.

– Как Рига издали выглядит, помнишь? – спросил Шереметев, видя, что я вроде бы наелся.

– Как не помнить. Вместо крестов одни петухи торчат!

И верно, их было пятеро, этих петухов, а больше я ничего и не видал с другого берега реки, когда мы под обстрелом пушек Кобершанца, маленькой и злой крепостушки, пытались четыре года назад изучать рижские набережные укрепления. Оттуда государь повел нас к Митаве, где и взяли мы митавский замок со всей артиллерией и пороховым запасом. Да что Митава – был я и под Валмером, и под Бауском, всю Лифляндию и Курляндию прошел.

– Петру Алексеевичу сие проклятое место покоя не дает…

Эту историю мы все знали. Не больно гостеприимно встретила Рига государя, когда он двенадцать лет назад ехал в Европу через Лифляндию при посольстве Лефорта, Головина и Возницына.